Пивной культ

Всё о пиве и пивной культуре

Начнём с представления автора очень интересных зарисовок, раскрывающих историю распространения портера в России.
Пётр Владимирович Алабин (29 августа 1824 г., Подольск — 10 мая 1896 г., Самара) — русский государственный и общественный деятель, военный писатель и журналист, действительный статский советник, почётный гражданин городов Вятка, Самара и София. В 1853 году он был переведён и Камчатского егерского полка, где он служил с 1845 года, в Охотский егерский полк и в его рядах принял участие в Крымской кампании, участвовал в Ольтеницком и Инкерманском сражениях и пробыл в составе севастопольского гарнизона 6 месяцев 28 дней. За боевые отличия Алабин был произведён в штабс-капитаны и капитаны и награждён несколькими орденами.
Алабин работал во многих российских периодических изданиях (среди которых выделяются «Московские ведомости», «Русская старина» и «Русский архив») и издал несколько отдельных сочинений, из которых следует отметить:
«Походные записки в войну 1853, 1854, 1855 и 1856 годов» (1861 г., г. Вятка, Типография Блинова).
Записки представляют из себя своего рода дневник. Давайте обратимся к некоторым записям:


«6 Августа (1855 г.) Севастополь
Николаевские казармы сосредоточили в настоящее время в стенах своих всю администрацию Севастополя, военную и гражданскую, С некоторого времени в них поселились начальник гарнизона, начальники штабов, самые штабы и управления, главный перевязочный пункт под начальством известного профессора Гюббенета, начальник артиллерийского гарнизона со своим многосложным управлением и магазинами, часть полицейского управления и проч. и проч. Все казармы наполнены народом, коридоры и галереи занимаются солдатами, часть нижнего этажа торговцами. Явились всевозможные вывески, объявления; можно достать всякие товары
Сюда стекается севастопольское население за всевозможными покупками несмотря на то, что всё продаётся дороже обыкновенного вопреки объявленной на днях таксе. Но когда же у нас торговцы продают по таксе особенно в подобных случаях? - берут, хотят, пользуясь тем, что никто из покупателей не желает заводить истории и рад-радёхонек, что без дальних хлопот может достать необходимые предметы. Например, фунт хорошего белого, так называемого немецкого хлеба назначено таксою продавать по 7 копеек серебром, а мы платим по 10 копеек, и в такой пропорции возвышены произвольно торговцами цены на многие другие предметы потребления. Но при всём том ещё не дошло до страшной дороговизны. Например, фунт сахару продается не дороже 40 копеек, стеариновые свечи - 45 копеек, паюсная икра - 70 копеек, масло коровье - 15 копеек. Цены эти надобно назвать даже умеренными, принимая в соображение неверность положения торговцев, риск капиталом при торговле на театре войны, затруднения в подвозах и другие неудобства. И несмотря на то промышленность в Севастополе делает своё дело: всего здесь вдоволь, как для офицеров, так и для солдат. Доходит даже до прихотей до роскоши, капризам которой мы не могли бы удовлетворять с нашими ограниченными средствами на других более покойных зимних квартирах в России. Сколько здесь выпито настоящего эль-ко-ка! Его столько привозилось в Севастополь, что одесские купцы говорили гуртовым крымским покупщикам: «Да что вы в Севастополе пруд что ли из портера делаете?» (Портер здесь платится 3 рубля серебром бутылка). Сколько выпито настоящего клико (не забудьте, по 6-7 рублей бутылка); сколько поглощено устриц свеженьких, только что пойманных под огнём неприятельским! Матросы продавали их ежедневно (по 30 копеек серебром за сотню) во множестве, несмотря на рассказы, всюду ходившие, об их ядовитости, происшедшей будто бы от окисления медной обшивки кораблей, затопленных в бухте. Предоставляем медикам и зоологам-наблюдателя решит, в какой степени могло быть справедливо такое убеждение, но мы знаем, что устрицы поглощались здесь тысячами, и даже солдаты полюбили их, равно как и особую породу раковин, так называемых здесь мидий, которых они ели во множестве, варя в котле. Словом, Севастополь во все время осады не только ни одного дня ни в чём не нуждался, но даже имел во всём избыток, мог наслаждаться некоторыми предметами роскоши».

А вот ещё одна запись от 28 августа:
Интересно вот что: с 17 по 20 августа 1855 год проходила пятая самая кровавая бомбардировка Севастополя. Тогда гибло под бомбами по 1000 человек в день.
А уже 08 сентября французы захватили Малахов курган.
Перед нами зарисовки из повседневной жизни осаждённого гарнизона и города именно этого периода осады. Поразительно, что портер не переводился.
При этом упоминается Ле-Коковский портер, сиречь сваренный на лондонском Барклае Перкинсе. Завод Тиволи в Юрьеве стал называться Ле Коком только в 1915 году, так, что он не мог поставлять эстонский портер в Крым. Дурдин, который подделывал Ле Кока в начале ХХ века, только-только (если быть точным, в 1839 году) открылся в Петербурге и тоже вряд ли мог сразу же наладить и подделку британского портера и его поставки в Крым.
Многие источники утверждают, что несмотря на военные действия между двумя странами во время Крымской войны торговля России и Великобритании продолжалась (вероятно, главным образом через Пруссию).
Можно сделать несложный вывод, что и британский портер привозился в Крым вместе с остальными товарами. Но…

Но есть ещё один свидетель событий – граф Лев Николаевич Толстой. Он с ноября 1854 года по август 1855 года тоже находился в Севастополе и его окрестностях, дежурил в течение полутора месяцев на батарее на Четвёртом бастионе под артиллерийскими обстрелами (в том числе во время второй усиленной бомбардировки 28 марта (9 апреля), участвовал в сражении на Чёрной речке и в боях во время последнего штурма города.
«Севастопольские рассказы» — цикл из трёх рассказов «Севастополь в декабре месяце», «Севастополь в мае» и «Севастополь в августе 1855 года».
Первый рассказ «Севастополь в декабре 1854 г.» Толстой отправил в «Современник». Он был тут же напечатан, произвёл настоящий фурор среди читающей публики и очень понравился Александру II.
В последнем рассказе цикла, опубликованный в первом номере «Современника» за 1856 год можно найти интересующую нас зарисовку:

«Братья застали офицера перед складным столом, на котором стоял стакан холодного чаю с папиросной золой и поднос с водкой и крошками сухой икры и хлеба, в одной желтовато-грязной рубашке, считающего на больших счетах огромную кипу ассигнаций. Но прежде чем говорить о личности офицера и его разговоре, необходимо попристальнее взглянуть на внутренность его балагана и знать хоть немного его образ жизни и занятия. Новый балаган был так велик, прочно заплетен и удобен, с столиками и лавочками, плетеными и из дерна, - как только строят для генералов или полковых командиров; бока и верх, чтобы лист не сыпался, были завешаны тремя коврами, хотя весьма уродливыми, но новыми и, верно, дорогими. На железной кровати, стоявшей под главным ковром с изображенной на нем амазонкой, лежало плюшевое ярко-красное одеяло, грязная прорванная кожаная подушка и енотовая шуба; на столе стояло зеркало в серебряной раме, серебряная, ужасно грязная, щетка, изломанный, набитый маслеными волосами роговой гребень, серебряный подсвечник, бутылка ликера с золотым красным огромным ярлыком, золотые часы с изображением Петра I, два золотые перстня, коробочка с какими-то капсюлями, корка хлеба, и разбросанные старые карты, и пустые и полные бутылки портера под кроватью. Офицер этот заведовал обозом полка и продовольствием лошадей. С ним вместе жил его большой приятель - комиссионер, занимающийся тоже какими-то операциями. Он, в то время как вошли братья, спал в палатке; обозный же офицер делал счеты казенных денег перед концом месяца. Наружность обозного офицера была очень красивая и воинственная: большой рост, большие усы, благородная плотность. Неприятна была в нем только какая-то потность и опухлость всего лица, скрывавшая почти маленькие серые глаза (как будто он весь был налит портером), и чрезвычайная нечистоплотность - от жидких масленых волос до больших босых ног в каких-то горностаевых туфлях.
- Денег-то, денег-то! - сказал Козельцов-первый, входя в балаган и с невольной жадностью устремляя глаза на кучу ассигнаций.- Хоть бы половину взаймы дали, Василий Михайлыч!
Обозный офицер; как будто пойманный на воровстве, весь покоробился, увидав гостя, и, собирая деньги, не поднимаясь, поклонился.
- Ох, коли бы мои были... Казенные, батюшка! А это кто с вами? - сказал он, упрятывая деньги в шкатулку, которая стояла около него, и прямо глядя на Володю.
- Это мой брат, из корпуса приехал. Да вот мы заехали узнать у вас, где полк стоит.
- Садитесь, господа, - сказал он, вставая и, не обращая внимания на гостей, уходя в палатку. - Выпить не хотите ли? Портерку, может быть? - сказал он оттуда.
- Не мешает, Василий Михайлыч!
Володя был поражен величием обозного офицера, его небрежною манерой и уважением, с которым обращался к нему брат.
"Должно быть, это очень хороший у них офицер, которого все почитают; верно, простой, очень храбрый и гостеприимный",- подумал он, скромно и робко садясь на диван.
- Так где же ваш полк стоит? - спросил через палатку старший брат.
- Что?
Он повторил вопрос.
- Нынче у меня Зейфер был: он рассказывал, что перешли вчера на пятый бастион.
- Наверное?
- Коли я говорю, стало быть верно; а, впрочем, черт его знает! Он и соврать не дорого возьмет. Что ж, будете портер пить? - сказал обозный офицер все из палатки.
- А, пожалуй, выпью, - сказал Козельцов.
- А вы выпьете, Осип Игнатьич? - продолжал голос в палатке, верно, обращаясь к спавшему комиссионеру. - Полноте спать: уж осьмой час.
- Что вы пристаете ко мне! я не сплю, - отвечал ленивый тоненький голосок, приятно картавя на буквах л и р.
- Ну, вставайте: мне без вас скучно.
И обозный офицер вышел к гостям.
- Дай портеру. Симферопольского! - крикнул он.
Денщик с гордым выражением лица, как показалось Володе, вошел в балаган и из-под него, даже толкнув офицера, достал портер.
- Да, батюшка, - сказал обозный офицер, наливая стаканы, - нынче новый полковой командир у нас. Денежки нужны, всем обзаводится.
- Ну этот, я думаю, совсем особенный, новое поколенье, - сказал Козельцов, учтиво взяв стакан в руку.
- Да, новое поколенье! Такой же скряга будет. Как батальоном командовал, так как кричал, а теперь другое поет. Нельзя, батюшка.
- Это так.
Меньшой брат ничего не понимал, что они говорят, но ему смутно казалось, что брат говорит не то, что думает, но как будто потому только, что пьет портер этого офицера.
Бутылка портера уже была выпита, и разговор продолжался уже довольно долго в том же роде, когда полы палатки распахнулись и из нее выступил невысокий свежий мужчина в синем атласном халате с кисточками, в фуражке с красным околышем и кокардой. Он вышел, поправляя свои черные усики, и, глядя куда-то на ковер, едва заметным движением плеча ответил на поклоны офицеров.
- Дай-ка, и я выпью стаканчик! - сказал он, садясь подле стола. - Что это, вы из Петербурга едете, молодой человек? - сказал он, ласково обращаясь к Володе.
- Да-с, в Севастополь еду.
- Сами просились?
- Да-с.
- И что вам за охота, господа, я не понимаю! - продолжал комиссионер. - Я бы теперь, кажется, пешком готов был уйти, ежели бы пустили, в Петербург. Опостыла, ей-богу, эта собачья жизнь!»

Итак, оказывается в Симферополе, а он находится в 83 километрах от Севастополя, во время крымской войны изготовлялся портер. В Вики приводится статистика, что в 1839 году население Симферополя составляло 7 000 человек, в 1847 году – 13 768, в 1864 году – 17 000 человек. Т.е. на момент рассматриваемых нами событий в городе проживало где-то около 15 000 человек, и, вероятно была своя пивоварня, которая уже варила портер. Многие источники утверждают, хотя доказательств этому не приводят, что самая первая пивоварня в Симферополе была основана в 1832 году, а её первым владельцем был некий М. Л. Альмендингер. И, пожалуй, больше никаких существенных сведений на сей счёт нет. Где находилась пивоварня? Сколько она вываривала? Но Альмендингер действительно имеет отношение к пивоварению в Симферополе, поскольку даже есть этикетка с его именем (правда, с венским пивом, а не портером вовсе), но был ли он первым?
С Крымом связаны ещё два Альмендингера. 16 июля 1895 года в Симферополе родился Владимир Вильгельмович Альмендингер родился 16 июля 1895 г. в городе Симферополе, был ветераном Железной дивизии во время Первой мировой войны, В Гражданскую он вступил в Симферопольский офицерский полк и в марте 1919 года участвовал в обороне Перекопа, а затем сражался с красными, махновцами и петлюровцами до ноября 1920 года, когда уже после разгрома армии Врангеля был эвакуирован сначала в Турцию, затем в Болгарию, затем обосновался в Брно, а потом перебрался в США. Возможно, Владимир Вильгельмович был потомком пивовара Альмендингера. Но кто знает?
Третий Альмендингер - Карл, тоже ветеран Первой мировой войны. В мае-июне 1940 года участвовал во Французской кампании. С 25 октября 1940 — командир 5-й пехотной дивизии. 01 мая 1944 года Гитлер отстранил Эрвина Йенеке от командования 17-й немецкой армией, обороняющей Севастополь, и потребовал от назначенного вместо Йенеке генерала пехоты Карла Альмендингера удерживать город любой ценой. Город немцы не удержали. Генеральный штурм Севастополя начался 5 мая, и после четырёх дней тяжелейших боёв 9 мая войска 4-го Украинского фронта освободили город. А 12 мая остатки вражеских войск на мысе Херсонес сложили оружие.

Какой именно портер пил Севастополь во время Крымской войны, не совсем ясно. Возможно, и лондонский, и севастопольский одновременно.

Представления: 506

Теги: Крым, портер

Комментарий

Вы должны быть участником Пивной культ, чтобы добавлять комментарии!

Вступить в Пивной культ

© 2019   Created by Юрий Катунин.   При поддержке

Эмблемы  |  Сообщить о проблеме  |  Условия использования